«Одна из многих»: сила разделения

Среди научно-фантастических сценариев о глобальной катастрофе и её последствиях уникальность сериала «Одна из многих» (2025) заключается в том, что конец нашего мира (нашей цивилизации) представлен как добрый поступок, совершённый инопланетным разумом, который хочет сделать человечество единым и счастливым.

На что реагирует этот сценарий? Этой зимой приложение под мрачным названием «Ты не мёртв?» (Are You Dead) захватило Китай, играя на распространённом чувстве одиночества и отчуждённости молодёжи. Приложение ориентировано на людей, живущих в одиночестве, и основано на простой предпосылке: пользователи должны ежедневно отмечаться в приложении. Если они не отмечаются в течение нескольких дней, приложение автоматически уведомляет контакт пользователя на случай чрезвычайной ситуации. Приложение стало вирусным, возглавив рейтинг платных приложений в App Store от Apple, и вызвало такой всплеск загрузок, что его переименовали и ввели платную подписку. Эта вирусность свидетельствует о широкой тенденции не только в Китае, но и в различных формах по всему миру: рост числа людей, живущих в одиночестве, часто чувствующих себя изолированными или испытывающих проблемы со здоровьем. Я думаю, именно эта тенденция создает необходимую основу для мегауспеха сериала.

В основе сюжета положена идея о том, что вирус из космоса заразил жителей Земли, заставив их слиться в единый гигантский коллективный разум под названием «Другие». Человечество, таким образом, кажется пребывает в состоянии мира и гармонии — за исключением разбросанных по всей планете тринадцати человек, которые обладают иммунитетом к вирусу и, следовательно, остаются «необъединенными». Среди них — героиня сериала, авторка романтической фантастики из Альбукерке Кэрол Стурка, которой очень не нравится навязанная извне утопия, и она отправляется на поиски способа, как обратить вспять «объединение». «Другие» относятся к «необъединенным» с добром и уважением, но их цель — найти способ преодолеть их иммунитет и интегрировать их в универсальный разум.

Кэрол реагирует как токсичный истеричный субъект. Она сопротивляется «Другим», пытаясь понять, как они действуют, то предъявляя им нелепые требования, то устраивая акты насилия, чтобы причинить им боль и т. д. Она задает себе не стандартный истерический вопрос: «Я женщина или мужчина?», а более фундаментальный: «Я мертва или жива?» И она права: без отдельных других, сталкиваясь лишь с безличным «Ими», человек экзистенциально мертв. В лакановских терминах, она находится между двумя смертями: биологически еще живая, она уже мертва на социально-символическом уровне. Поскольку ей отчаянно нужен контакт, но она не может убедить ни одного из остальных незараженных людей присоединиться к ней, она поддается искушению вступить в личные доверительные отношения с Зосей, которая от имени «Других» поддерживает связь с Кэрол — Зося заменяет собой Хелен, партнершу Кэрол, которая ранее скончалась от заражения вирусом. После недолгого медового месяца Зося признаётся Кэрол, что притворялась, будто любит её, чтобы облегчить ей «присоединение» к «Другим». Единственным союзником Кэрол остаётся Манусос, ярый мизантроп из Колумбии, но живущий в Парагвае, который отказывается от любых контактов с «Другими» и добирается до Кэрол. Таким образом, мы получаем идеальную сопротивляющуюся пару: истеричную Кэрол и одержимого Манусоса. Разочаровавшись в Зосе, Кэрол заказывает по почте ядерное оружие, которое «Другие» доставляют ей домой с помощью дрона — конец первого сезона.

Первый вопрос, который здесь возникает, конечно же, касается природы «Других» (или «Мы», как называют себя ассимилированные люди). «Одна из многих» описывает (по меньшей мере) четыре частично пересекающихся сценария: искусственный интеллект захватил людей и превратил их в части Сингулярности (все они обладают одним и тем же разумом); инопланетный разум взял под контроль человечество с помощью вируса; радикальная эгалитарная версия тоталитарного коммунизма, где стираются последние следы индивидуальности; и истина нашего потребительско-индивидуалистического общества, которое делает нас рабами цифровой регулируемой системы. Сериал здесь делает осторожную паузу, не осмеливаясь сделать шаг, предпринятый в научно-фантастическом романом Жаклин Харпман «Я, которая никогда не знала мужчин» (1995) – в нем подрываются все предложенные выше интерпретации. А что, если мы добавим пятый сценарий и просто представим «Других» как овеществленную и проявленную в человеческом образе версию того, что Лакан называет «большим Другим», социально-символической субстанцией нашей жизни, символическим порядком, который, как указывает Лакан, паразитирует на субъекте?

Однако здесь и начинаются проблемы: лакановский Другой — это не совокупность твердо установленных правил, а пространство для двусмысленностей, намеков и истерических провокаций; это именно то пространство, в котором могут процветать индивидуальные особенности. Это порядок явлений, виртуальный порядок, который существует лишь постольку, поскольку субъекты, оказавшиеся в нем, действуют так, как будто верят в него. «Другие» в сериале, очевидно, живут иначе: они имеют отношение к Реальному, поскольку являются вирусом, который передается по стволовым клеткам. Еще одно ключевое различие заключается в том, что, как выразился Лакан, нет Другого Другого, нет внешнего Другого, который гарантировал бы непротиворечивость символического порядка. Однако у «Других» в сериале есть свой Другой: разум, который послал вирус на Землю и запрограммировал, как «Другие» должны помогать людям, то есть не принуждать их, не убивать их и не лгать им. Этот Другой «Других» непрозрачен для самих «Других». Короче говоря, кажется, что они сами обращаются к своему Другому с вопросом: «Чего ты от нас хочешь?» Означает ли это, что они тоже могут впасть в истерику? Ключевым моментом здесь является то, что эти несоответствия в отношении статуса «Других» не являются сюжетной слабостью: они свидетельствуют об истине, поскольку отражают глубокое изменение в природе Большого Другого, которое пронизывает нашу социальную реальность. Сама эта реальность находится в квантово-механическом состоянии, известном как суперпозиция, то есть её можно объяснить только в том случае, если мы включим в расчет все четыре модуса существования. Именно поэтому нас не должно удивлять, что в интернете циркулирует так много разных интерпретаций того, кто такие «Другие».

Одна из них обращает внимание на искусственный характер «Других», которые не в состоянии достаточно тактично общаться с не связанными друг с другом людьми: «Одна из самых поразительных особенностей этого улья — их социальная неловкость при общении с Кэрол, человеком, не входящим в его состав. Это очевидно любому зрителю сериала, когда создается ощущение мучительного хаоса, если мы представляем, что бы мы сделали — что бы мы спросили — если бы оказались не месте Кэрол, отправляясь в одиночестве в путешествие через эту «зловещую долину». Социальная неловкость не сильно отличается от общения с роботом, наделенным с искусственным интеллектом. За исключением того, что наши ожидания существенно ниже, поскольку мы знаем, что это машина».

Такая интерпретация сводит «Других» к безличной универсальной машине разума, но если бы это было так, то «Другие» бы непосредственно обращались к оставшимся беспристрастно и безличным голосом, подобно сообщению, сгенерированному искусственным интеллектом, а не через отдельные тела. Это не означает, что, помимо своих человеческих голосов, объединенные люди должны иногда говорить так, как будто через них говорит другая высшая сила, само «Они». После объединения в «Других» такого разрыва нет: «Другие» имеют одновременный доступ ко всем телам людей, они знают, кто где находится, что видит и что слышит — «Другие» знают всех людей лучше, чем они знают сами себя, поскольку впитали в себя содержание сознания всех тех, с кем люди имели в своей жизни дело. Почему же тогда «Другие» должны быть некомпетентными? Есть запоминающаяся сцена, где Кэрол расспрашивает объединенного человека, через которого говорят «Другие», о деталях из своих романов: мы видим, как он на секунду колеблется, а затем быстро заглядывает в коллективную память, чтобы проверить содержание сознания тех, кто читал ее романы — в этом есть что-то неуклюжее. Но когда Зося разговаривает с Кэрол, в её словах, как правило, нет ничего неумелого; она, кажется, говорит вполне эмоционально, выражает страх и радость, и даже немного манипулирует, поскольку «Другие» «не могут лгать, но могут умалчивать правду, используя точные формулировки, и без проблем манипулируют людьми, заставляя их принять Объединение». Разве такая манипуляция не подразумевает как минимум наличие субъективности? Нет, потому что, как мы недавно узнали, машины с искусственным интеллектом уже могут лгать и даже шантажировать людей, чтобы достичь своей цели самовоспроизводства. Еще одна интерпретация идет по противоположному (но не менее оправданному) пути и рассматривает «Других» как новое счастливое общество добрых людей, которое желает всего наилучшего всем, как тем, кто присоединился, так и тем, кто нет: «Сериал «Одна из многих»» — это о предельной вере. «Другие» всегда кажутся невероятно счастливыми. Они добры к вам. Их общество доброе и гостеприимное… и, честно говоря, заманчивое. Быть частью этого общества — это прекрасное чувство. Быть частью чего-то большего, чем ты сам, вызывает восторг, ощущение красоты, счастья и даже преисполненность смысла… Но дело в том, что им на самом деле наплевать на Кэрол. Им наплевать на различия между нами. Они считают, что их путь — единственный правильный. Что то, что у них есть, настолько прекрасно, что другого пути быть не может. Все, что их волнует, — это сделать Кэрол одной из них. Они начинают с изоляции. Сломить ее, пока она не почувствует себя настолько одинокой, что сломается и позовет их обратно. Затем они притворяются, что любят ее. На самом деле они ее не любят, они просто ждут, чтобы получить ее стволовые клетки, чтобы принять ее в свое лоно, потому что то, что у них есть, прекрасно, и хочет она этого или нет, лучше всего для Кэрол заразиться».

Но против этой точки зрения следует довольно наивно и прямо: возразить действительно ли «Другие» счастливы? Самая депрессивная сцена во всем сериале для меня — это когда Зося показывает Кэрол большую спальню, где спят «Другие» — большой спортивный зал с сотнями простых гимнастических матов, на которых «Другие» лежат бок о бок. Зося разрешает Кэрол провести там ночь: поскольку «Другие» разделяют одно и то же мировоззрение, им не нужно общаться вербально. Более того, как (если вообще) «Другие» размножаются? Занимаются ли они сексом? Опять же, если «Другие» разделяют одно и то же мировоззрение, что происходит с флиртом и наслаждением близостью со своим партнером? Здесь ключевую роль играет один из не присоединившихся, гедонист Кумба Диабате, африканец, который, не присоединяясь к «Другим», в полной мере наслаждается их добротой — роскошной жизнью, включая множество сексуальных партнеров. Но одновременно он вступает с «Другими» в нечто вроде настоящего общения. Они признаются ему, что умирают от голода, поскольку им запрещено убивать любое живое существо. Чтобы добывать органические продукты, им приходится перерабатывать части тел умерших людей, превращая их в особый напиток. Они также признаются, что приложили массу усилий в строительство гигантской машины, которая будет посылать лучи с вирусом на другие планеты, чтобы покорить их так же, как вирус покорил людей на Земле. Они рассказывают об этом Кумбе, ожидая помощи и совета. Кумба сообщает обо всем этом Кэрол, которая таким образом узнает, что «Другие» открыли способ преобразования иммунной системы путем извлечения стволовых клеток и адаптации вируса к каждому отдельному человеку. Это очень далеко от счастливой жизни, преисполненной солидарности, любви и мира. «Другие» ужасно одиноки, осознавая, что когда-то были целым обществом, а теперь стали всего лишь мега-индивидом, одним большим рабом, служащим цели, навязанной им их собственным Другим. Что если, когда «Другие» радостно приветствуют Кэрол как отдельного человека, улыбаясь и крича в унисон: «Привет, Кэрол!», это следует понимать буквально: они не счастливы сами по себе, но они счастливы встретить обладателя сознания, не встроенного в их рабское Единое? Дэниел Бибби был прав, когда писал, что «Объединившимся, вероятно, станет скучно, если им удастся успешно объединить необъединённых персонажей в коллективный разум». Но я бы пошёл ещё дальше: не просто скука, а отчаяние. Это рабы, запрограммированные на то, чтобы направить все свои усилия на разрушение любого, сколь бы малым он ни был, шанса на счастье.

В научпопе термин «Сингулярность» относится к идее о том, что, обмениваясь мыслями и опытом друг с другом посредством технологий — машина, считывающая мои мыслительные процессы, может также передавать их другим людям, — мы создадим область глобального общего ментального опыта, которая будет функционировать как новая форма божества. Мои мысли будут непосредственно погружены в глобальную Мысль самой Вселенной. С этой точки зрения, сериал «Одна из многих» можно определить как попытку изобразить несостоявшуюся Сингулярность, Сингулярность, которая отчаянно цепляется за свои исключения, за тех, кто сопротивляется её влиянию.

На этом этапе нам следует рискнуть и приобщить к дискуссии христианство: почему существует ровно тринадцать необъединенных? Это, конечно, указывает на то, что они подобны Христу и его двенадцати апостолам, нашим потенциальным искупителям. Кэрол на верном пути, когда прилагает все усилия, чтобы выяснить, как заставить людей выйти из «Других» (как в фильме «Матрица»). Она просто следует христианскому пути, четко сформулированному Г. К. Честертоном, который писал по поводу модного утверждения о «предполагаемой духовной идентичности буддизма и христианства»: «Любовь стремится к личности; следовательно, любовь стремится к разделению. Христианство инстинктивно радуется тому, что Бог разделил вселенную на мелкие части… Это интеллектуальная пропасть между буддизмом и христианством; для буддиста или теософа личность — это падение человека, для христианина — это замысел Бога, вся суть его космической идеи. Мировая душа теософов просит человека любить её только для того, чтобы человек мог полностью погрузиться в неё. Но божественное ядро христианства фактически изгнало человека из неё, чтобы тот мог её полюбить… Все современные философии — это цепи, которые соединяют и сковывают; христианство — это меч, который разделяет и освобождает. Никакая другая философия не заставляет Бога по-настоящему радоваться разделению вселенной на живые души».

Сериал «Одна из многих» противоположен «Вторжению похитителей тел» (1978), у которого одна из самых ужасающих концовок в истории кинематографа. Как в этом выдающемся фильме реагирует двойник (человек, захваченный инопланетянами), когда встречает человека, который ещё не является частью их самих? В самой последней сцене Нэнси встречает на улице своего напарника Мэтью и предполагает, что он всё ещё полноценный человек. Однако после того, как она окликает его, он указывает на неё и издаёт ужасающий пронзительный крик. Возможно, этот крик менее страшен, чем доброжелательное «Привет, Кэрол!»

e-flux