Хаки – новый зеленый: почему Европа перевооружается вместо декарбонизации

Новая европейская повестка «прежде всего безопасность» обычно представляется как прямой ответ на российскую агрессию. Этот нарратив эмоционально привлекателен и удобен политически, но он скрывает более глубокий сдвиг.

Европа перебрасывает свои ограниченные возможности заимствования от и без того буксующего «зеленого» транзита в сторону сектора ВПК, где гарантированный государством спрос компенсирует снижение конкурентоспособности. Это не просто изменение приоритетов. Скорее, это выглядит как отчаянный ответ на более глубокую структурную проблему, с которой ни один политик не желает столкнуться: современный капитализм больше не может полагаться на массовую производительную занятость как на основу собственного воспроизводства. Технологический прогресс от микроэлектроники до искусственного интеллекта неуклонно сокращал роль человеческого труда в товарном производстве, углубляя разрыв между стремительно растущими финансовыми требованиями («пузырями») и хрупкой социальной реальностью, которая с трудом успевает за ними.

Этот разрыв не ликвидирован, а управляется тем же лекарством, которое его создало: финансами, расширением кредитования, государственным вмешательством и теперь уже постоянными военными расходами. В этом свете неудивительно, что в 2022 году переход от «войны с COVID» (представлявшейся чуть ли не как Третья мировая война) к призраку российского вторжения в Европу (за пределы Украины) был плавным. Одна чрезвычайная ситуация просто сменила другую, не нарушив ни политической логики, ни экономических мер. Важна была не природа угрозы, а ее функция: легитимация экстраординарной эмиссии денег для спасения финансовых рынков в краткосрочной перспективе. Свежий кредитный пакет ЕС в размере 90 млрд евро для военных нужд Украины лишь расширяет эту логику, превращая тщательно культивируемую и активно затягиваемую геополитическую проблему в еще один инструмент для выпуска долговых обязательств и экстренного финансирования.

Европейский «зеленый пакт» представлял собой попытку направить эту логику в русло морально неотразимого экономического проекта. Он был меньше связан с климатом, чем с финансовой стратегией, основанной на использовании заемных средств и представленной как возможность промышленного роста. С помощью программ NextGenerationEU и EU Green Bonds Брюссель стремился мобилизовать государственные заимствования для привлечения частного капитала в области ESG (экологическое, социальное и управленческое воздействие, система оценки «этического воздействия» компании), модернизации промышленности и восстановления конкурентоспособности за счет декарбонизации. Автомобильная промышленность, аккумуляторы, экологически чистый транспорт и возобновляемые источники энергии составляли основу этой ставки.

Независимо от реальной осуществимости этой ставки, сейчас она находится под серьёзным давлением. Нигде это не проявляется так ясно, как в автомобильном секторе, долгое время являвшемся опорой европейской промышленной экономики. Как и следовало ожидать, европейские автопроизводители столкнулись с трудностями при переходе на электромобили из-за высоких затрат и структурных проблем. Китайские производители получают выгоду не столько благодаря огромной государственной поддержке, сколько от почти полного господства на рынке критически важных полезных ископаемых. В результате китайские электромобили выходят на европейские рынки по ценам, недоступным для европейских компаний, зачастую с использованием превосходящих технологий. Это важно, поскольку «зелёный пакт» финансировался исходя из предположения, что европейские компании займут ведущие позиции в сегменте «зелёного» транзита. Как только это предположение стало проблематичным, «дисциплина капитала» вновь заявила о себе. Частные инвесторы стали проявлять осторожность, и «зелёные» инвестиции стали больше напоминать пассив, чем двигатель роста – особенно в условиях высоких процентных ставок.

На этом этапе на первый план вышла риторика безопасности, заменив экологическую «зеленую» политику ее военным аналогом – от электромобилей до хорошо бронированных танков. Расходы на оборону предлагают то, чего все чаще не может предложить «зеленая» промышленная политика: гарантированный спрос, защиту от глобальной конкуренции и обновленный моральный нарратив, делающий возражения по поводу стоимости политически нелегитимными. В отличие от электромобилей, европейские системы вооружений не сталкиваются с китайскими конкурентами, поскольку успех измеряется не рыночной прибылью, а сдерживающим фактором. Что особенно важно, это делает военный сектор – как показали две мировые войны XX века – уникально совместимым с долгом и политико-экономическим процессом истощения ресурсов.

Здесь важно вернуться к проблеме экономического воспроизводства. Военные расходы поглощают капитал, не расширяя при этом производительные мощности общества. Оружие, особенно в ядерную эпоху, не поддерживает реальную экономику; оно разрушает или угрожает разрушением. Именно потому, что военное производство в значительной степени изолировано от проверок рыночной прибыльности, оно служит идеальным каналом для расходов, финансируемых за счет заемных средств. Перевооружение смягчает условия кредитования и легитимирует денежную экспансию, принося выгоду прежде всего финансовому сектору. Таким образом, оно действует как парадигматическая форма «ложного накопления»: деньги приводятся в движение, не создавая новой стоимости, а вместо этого продлевают срок существования рушащейся системы, центр тяжести которой давно сместился в сторону от производительного труда.

В Европе экологические амбиции и геополитическая безопасность преподносятся как суверенный политический выбор, но на самом деле это результаты, определяемые доступностью капитала – сколько его можно занять, по какой цене и куда его можно направить, не подрывая доверия инвесторов. При переходе от климатической политики к политике безопасности «зеленый пакт» был скорее понижен в статусе, чем отменен: климатические амбиции сохраняются на риторическом уровне, в то время как управление геополитическими угрозами становится организующим принципом, который санкционирует использование заемных средств и перераспределение капитала. Таким образом, ESG, часто представляемый как моральный компас, раскрывает свою реальную функцию как механизм перераспределения капитала: когда «зеленые» инвестиции казались прибыльными, их навязывали; когда они становились рискованными, их адаптировали. Оборона была переклассифицирована из «смертного греха» в «стратегическую необходимость», и военные барабаны забили снова.

Стоит отметить, что движение Европы в сторону военно-промышленной модели скорее углубляет, чем преодолевает её подчинение Соединенным Штатам. Лишенный промышленного масштаба, технологической автономии и денежной мощи, которые когда-то лежали в основе американской системы, ЕС подражает ей в условиях структурного упадка. Его трансатлантическая зависимость усугубляется хрупкостью финансового порядка, ориентированного на США: Вашингтон изо всех сил пытается рефинансировать постоянно растущий государственный долг, превышающий 38 трлн долл., в то время как уже началась новая фаза высокоинфляционной программы количественного смягчения. Тикающей бомбой здесь являются всё более непопулярные казначейские облигации США (долговые сертификаты), являющиеся опорой мировых финансов, поддерживающие банки, пенсионные фонды, рынки залогового обеспечения и ликвидность во всем мире.

Таким образом, перевооружение Европы разворачивается в рамках долларово-центрированной, обремененной долгами финансовой архитектуры, волатильность которой она не контролирует и от которой не желает спасаться. Другими словами, Европа выбрала путь саморазрушительного экономического спада, ускоренного отказом от дешевой российской энергии и стратегической глубины Евразии. Безоговорочно поддержав политику США в отношении Украины в 2022 году, она приняла милитаризацию, экономические издержки которой непропорционально ложатся на средний и низший классы. Война на Украине не только привела к резкому сокращению импорта российского газа и нефти – давний приоритет Соединенных Штатов – но и позволила мобилизовать долговые ресурсы ЕС на перевооружение, а не на глубокую декарбонизацию.

Неприятный вывод заключается в том, что «зеленый курс» казался политически жизнеспособным, пока соответствовал принципам конкурентоспособности. Перевооружение теперь более убедительно вписывается в логику кризисного капитализма – и, возможно, было его неизбежным результатом с самого начала. Главный вывод состоит в том, что система слепо следует своим собственным императивам, продолжая разрушать свою сущность: общество, основанное на труде, опустошенное технологическим замещение, управляемое в условиях постоянного чрезвычайного положения и все более нелиберальное. В этом свете шоковая интервенция США в Венесуэлу 3 января выдает структурную проблему, которая глубже, чем можно подумать, и не ограничивается разграблением энергетических ресурсов страны (хотя это само по себе уже возмутительно). Недавний призыв Трампа увеличить военные расходы с примерно 900 млрд долларов до 1,5 трлн долларов полностью соответствует этой западной траектории перевооружения и углубления милитаризации, представляя собой фискальный толчок беспрецедентного масштаба – который будет финансироваться за счет очередного раунда заимствований, вызванных чрезвычайными обстоятельствами. Наиболее вероятный результат? Увеличение объёмов выпуска казначейских облигаций, растущее давление на доходность и ещё более глубокая зависимость от поддержки ликвидности со стороны ФРС подчёркивают, насколько прочно американская «модель роста» теперь опирается на расширение экономики за счёт заёмных средств.

Таким образом, должно быть ясно, что то, что лидеры ЕС называют неизбежной «гибридной войной», обозначает не исключение, а общее и устойчивое состояние финансово ориентированного капитализма – постоянный режим мобилизации долгов, который готовит население к конфликту, одновременно нормализуя политику жесткой экономии и слежки. «Прежде всего безопасность» – это не стратегическое пробуждение, а сама риторика упадка, язык, посредством которого слепое системное самосохранение скатывается к саморазрушению.

PS