Энтомология как поле духовной брани

В среде естествоиспытателей существует негласная граница, разделяющая мир насекомых на «пролетарский» и «аристократический».

Если вы изучаете ихвнемонид, сеноедов или почвенных клещей, это добровольное монастырское затворничество, где горизонтальные связи крепки, а общение между коллегами напоминает переписку первых христиан: здесь царит взаимовыручка, а новые виды описываются с гностической кротостью.

Но стоит вам войти в сверкающий чертог «большой тройки» — бабочек, жуков и кузнечиков, — как воздух вокруг вас начинает вибрировать от совсем иного напряжения. Здесь, в мире Lepidoptera, Coleoptera и Orthoptera, энтомология перестает быть просто биологией. Она превращается в сложную систему социального господства и подчинения, в которой латинский ярлык на булавке имеет вес золотого слитка, а научная статья порой подозрительно напоминает проспект инвестиционного фонда.

Кризис современной энтомологии «красивых отрядов» заключается в том, что она оказалась заложницей собственной эстетической привлекательности. Дневные бабочки или крупные усачи давно перестали быть просто объектами экологии; они стали предметами коллекционирования, сопоставимыми по азарту и теневому обороту с рынком антиквариата или редких марок. Эта коммерческая подкладка неизбежно деформирует саму ткань научного дискурса. В то время как специалисты по мухам-журчалкам десятилетиями спорят о филогении без капли желчи, лепидоптерологи ведут позиционные войны за каждый эпитет. Причина проста: в этих группах таксономия — это эмиссионный центр. Каждое новое дробление вида на десяток локальных подвидов — это не просто научное открытие, это выпуск новой «валюты» на рынок «сушняка» в Праге, Франкфурте или Токио.

Современный энтомологический диалог — это странный гибрид византийской схоластики и корпоративного шпионажа. Ученые здесь делятся на касты. С одной стороны — «жрецы Кодекса», вооруженные секвенаторами и безупречным знанием латинских юридических лазеек. С другой — «полевые аристократы», те, кто десятилетиями держат в памяти габитус тысяч форм и чувствуют фауну кончиками пальцев. Конфликт между ними неизбежен, ибо они говорят на разных языках об одном и том же объекте, который для первых является «комбинацией нуклеотидов», а для вторых — «живым памятником».

Этот разлом особенно ярко проявляется в так называемых именных спорах. В энтомологии существует традиция называть виды в честь великих предшественников. Эти имена — эпонимы — становятся своего рода сакральными узлами сети. Но современная «технократическая» волна всё чаще атакует эти памятники, используя формальные зацепки в Международном кодексе зоологической номенклатуры, чтобы «схлопнуть» или переименовать таксон, превращая вчерашний бетонный монумент в пыль. Официально это называется «стремлением к объективности», но в кулуарах всё чаще звучит слово «волюнтаризм». За каждым таким переименованием проглядывает не только желание уточнить истину, но и стремление обнулить чужой научный капитал, освободив место для собственных, более «ликвидных» таксономических конструкций.

 

Во второй части нашей драмы на сцену выходят конкретные маски, разыгрывающие вечный сюжет о власти над именем. Представим себе гипотетическую дискуссию на полях одной из цифровых платформ, где под фотографией матрасика — этой ватной братской могилы для кавказских голубянок — сходятся три архетипа современной энтомологии.

Первый, назовем его Лисандр, выступает с позиции полевого опыта и «здравого смысла». Для него бабочка — это прежде всего географический и исторический факт. Он видит в рядах распятых насекомых не просто морфологию, а преемственность. Когда он узнает на чужом матрасике форму, которую сам автор находки не смог идентифицировать, он совершает акт когнитивного триумфа. Но этот триумф омрачен: Лисандр видит, как из современной систематики вымывается человеческое измерение. Он защищает старые имена, данные в честь учителей, как последний рубеж обороны против наступающей энтропии. Для него замена сакрального имени на безликий латинский эпитет — это не прогресс, а «систематическое шелушение», за которым скрывается пустота.

Ему противостоит Полиомматус — архетип технократа-законника. Его логика безупречна и холодна как сталь энтомологической булавки. Для Полиомматуса «чувства» и «традиции» — это мусор, мешающий работе алгоритма. Он апеллирует к Кодексу как к высшему суду, где нет места почтению к предкам. Если генетика и правила приоритета позволяют отправить имя патриарха на помойку, он сделает это без колебаний. Его этика — это этика процедуры. Он искренне верит, что объективность достижима лишь через полное отчуждение исследователя от объекта. В его мире бабочка — это контейнер с нуклеотидами, а систематика — стерильная операционная, где не должно пахнуть «сельскими ароматами» полевого быта.

Третий участник, Арбитр, пытается примирить стороны, апеллируя к «свежим ревизиям» и тому, что «наука не стоит на месте». Но именно здесь в дискурс просачивается самый ядовитый элемент — подозрение в рыночном волюнтаризме. Лисандр, теряя терпение от стерильных аргументов оппонентов, наносит удар под дых всей академической системе. Он прямо заявляет: избыточное дробление видов и чехарда с названиями делаются не из рыцарского служения истине, а в угоду «рынку сушняка» в Праге или иных европейских хабах.

Это обвинение превращает научный спор в экономический детектив. Если Полиомматус настаивает на выделении нового подрода или возврате старого названия, не является ли он негласным маркетмейкером? Ведь каждое движение таксономического пера мгновенно отражается на ликвидности коллекций. Старый таксон, ставший «синонимом», обесценивается, а «воскрешенный» из небытия — обретает цену. В этот момент маска «объективного ученого» дает трещину, обнажая фигуру оценщика на антикварном аукционе.

Заключительный акт этой энтомологической драмы разворачивается в пространстве, которое Лисандр, цитируя классиков критической теории, называет одномеризацией. Это высшая точка рефлексии: признание того, что современный ученый в «престижных» отрядах насекомых перестал быть натурфилософом и превратился в узкозаточенную деталь бюрократической машины. Когда систематика превращается в бесконечное перекладывание этикеток, она неизбежно впадает в грех схоластики. Как тонко подметил наш герой, этот процесс напоминает спор об универсалиях, где за латинскими терминами теряется сама суть живой природы.

Проблема «красивых отрядов» — бабочек, жуков и прямокрылых — в том, что их систематика стала слишком «человеческой», слишком зависимой от амбиций, рыночных котировок и личных счетов. В то время как исследователи безликих двукрылых или перепончатокрылых строят горизонтальные научные сети, основанные на реальном сотрудничестве, лепидоптерологи возводят вертикальные иерархии. Здесь «ревизия» таксона часто выглядит не как уточнение истины, а как карательная экспедиция против предшественников. Вернуть «пыльное» название, отменив имя учителя, — это акт таксономического киллерства, замаскированный под служение Кодексу.

Метафора «сельского жителя с пахнущим тюком», входящего в стерильный автобус академической науки, здесь бьет в самую цель. Для технократов типа Полиомматуса живая фауна со всеми её традициями и именами — это досадная помеха, «баг» в системе, который нужно устранить ради чистоты алгоритма. Они не понимают, что наука — это не только нуклеотиды, но и социальный договор. Если этот договор нарушается ради сиюминутной выгоды на рынке «сушняка» в Праге или ради строчки в индексе цитируемости, доверие к дисциплине рушится.

Однако в финале этого интеллектуального фехтования наступает странное затишье. Лисандр, устав от обвинений в ретроградстве, делает примирительный жест, признавая, что «теперь не забудет, как правильно называть бабочку из окрестностей Пятигорска». Но это не капитуляция. Это ироничное принятие правил игры, в которой истина всегда ускользает. Ведь бабочка, похожая на голубянку дамона, продолжает летать над Кавказом независимо от того, какой ярлык на неё наклеят в этом сезоне — в честь Некрутенко или в угоду правилам омонимии.

Трагедия современной энтомологии «высших каст» в том, что она рискует превратиться в герметичное гетто, где «бытие определяет сознание», а страсть к познанию подменяется суетой вокруг приоритетов. Но пока в этой среде остаются люди, способные увидеть в таксономическом споре «одномеризацию» Маркузе или «волюнтаризм» рынка, надежда остается. Наука жива до тех пор, пока она способна на самоиронию и пока за сухими буквами латыни кто-то всё еще видит человеческие судьбы, а не только пражский прейскурант. Пятигорск останется Пятигорском, а бабочка — бабочкой, даже если её имя завтра снова отправится «на помойку» решением очередного невынужденного ревизиониста.